***

Скауты НБА сидели в третьем ряду трибун университетской арены в Кентукки. Тайлер Диксон видел их краем глаза — три мужика в одинаковых серых худи с блокнотами на коленях. Для Тайлера это был пропуск в мир, где контракты начинаются с семи нулей. Мяч сидел в его правой ладони как приклеенный — результат двенадцати лет на жестких асфальтовых площадках Бронкса, где за лишний шаг тебе могли сломать ребра.
Проблем с учебой у Тайлера не было, потому что «учебы» не существовало. Колледж держал его ради чемпионского титула NCAA. Единственной проформой был еженедельный визит к старому профессору Сэндерсу на кафедру новейшей истории — чисто ради подписи в ведомости.
— Итак, мистер Диксон, — Сэндерс поправил очки, не глядя на парня. — Раз уж вы не открывали учебник, ответьте на один вопрос из спортивной истории. Мюнхен. Семьдесят второй год. Финал баскетбольного турнира. Что там произошло?
Тайлера мгновенно триггернуло. Этот матч был незаживающей раной для любого американского баскетболиста. Глубинный, злой патриотизм Бронкса вскипел в нем.
— Русские украли наше золото, сэр, — жестко выплюнул Тайлер. — Судьи дали им переигрывать последние три секунды три раза подряд, пока этот парень, Белов, не забил из-под кольца. Комми просто смухлевали. Будь я там, я бы вырвал этот мяч вместе с его руками.
— Свободны, Диксон, — вздохнул профессор, черкая в бланке. — Идите играть.

***

Матч против Дьюка начался на бешеной скорости. Тайлер распрыгался уже к пятой минуте. Он поймал кураж: легко уходил в кроссовер, разрывал дистанцию, таранным дриблингом раскидывал чужую защиту и вколачивал мяч сверху так, что щит ходил ходуном. Скауты на трибунах синхронно делали пометки.
На исходе первой половины Тайлер перехватил мяч на дуге, рванул в прорыв, взмыл в воздух для очередного данка… и вместо привычного рева десяти тысяч студентов Кентукки уши заложил сухой, гулкий свисток.
Тайлер тяжело рухнул на паркет. Но паркет был другим — жестким, пожелтевшим, без современной неоновой разметки.
— Даг! Вставай, твою мать! Коллинз, ты живой?! — над ним склонился белый парень с дурацкими длинными бакенбардами и в ультракоротких шортах образца семидесятых. Он грубо схватил Тайлера за майку и встряхнул.
Тайлер вылупился на свои руки. На нем была белая форма сборной США с номером 9. На груди красовалась надпись USA. Вокруг стоял удушливый, пропотевший воздух забитого до отказа мюнхенского зала. На табло горели цифры: 49:50 в пользу СССР. Оставалось всего три секунды.
— Коллинз, ты штрафные забивать думаешь?! — заорал тренер Генри Айба, тыча пальцем в сторону кольца.
Тайлер мгновенно всё понял. Это был тот самый момент. Он — Даг Коллинз. Он только что перехватил мяч, сломал щит лицом и заработал два штрафных, которые должны были принести Америке победу.
Тайлер встал на линию. Руки тряслись, но мышечная память стритболиста из XXI века не подвела. Первой современной школой, на чистом автомате — кисть наверх, идеальная траектория. Мяч со свистом прошил сетку. Ещё один. 51:50. До конца матча — три секунды. Американская скамейка зашлась в победном крике.
Но Тайлер знал, что будет дальше. Советский тренер Кондрашин брал тайм-аут, врубалась бюрократическая машина, стрелку хронометра возвращали назад.
— Защита! — орал Тайлер на партнеров по команде, демонстрируя навыки новейшей школы, защитную стойку, которой их учили в академии. Он хватал их за майки, пинал, заставляя перекрыть зоны. На него смотрели как на сумасшедшего. — Перекройте Белова под кольцом! Смотрите за Едешко, он будет пасовать через всю площадку!
Звучит сирена. Иван Едешко встает за лицевую линию. Тайлер, владея скоростью и физикой атлета будущего, бросается на него, размахивая руками, пытаясь перекрыть обзор. Но судья жестко оттесняет его назад — по правилам 1972 года так мешать нельзя.
Едешко замахивается. Мяч летит через весь зал — идеальная, страшная дуга над головами защитников.
Под дальним кольцом советский гигант Александр Белов принимает этот пас. Два американских защитника — напуганные, дезориентированные — пролетают мимо него по инерции. Белов остается один на один с кольцом.
— Нет! — взревел Тайлер.
Врубив всю свою современную взрывную силу, он совершил сумасшедший прыжок через пол-площадки. Он прыгнул так, как не прыгал никогда в жизни — выше обода кольца, вытягивая правую ладонь в отчаянном, яростном прыжке, чтобы смахнуть этот мяч, сломать траекторию, спасти золото. Его пальцы были в миллиметре от кожаной сферы. Еще мгновение, и он перепишет историю спорта.
Бух!
Белов мягко укладывает мяч в корзину. Звучит финальная сирена. Красные победили.

***

В ту же секунду Тайлер с грохотом влетел грудью в маты под кольцом. Но это были мягкие современные маты.
Вокруг взревел стадион в Кентукки. Орала поп-музыка из динамиков, сверкали светодиодные панели.
— Вставай, Диксон, бедолага! Твою мать, ты чего разлегся?! — тренер Кентукки зло тряс его за плечо. — Мы так профукаем весь шанс на выход в плей-офф! Соберись, у нас третья четверть горит!
Тайлер поднялся на ноги, тяжело дыша. На нем была сине-белая форма Кентукки. На огромном кубе под потолком крутили повтор: Тайлер Диксон пошел в проход, споткнулся на ровном месте и глупо вылетел за пределы площадки, упустив мяч.
Он посмотрел на свои ладони — чистые, без чужого пота. Скауты НБА в третьем ряду синхронно что-то вычеркивали в своих блокнотах, разочарованно качая головами.
Прошлое осталось нетронутым монолитом. Красные выиграли тогда, а Тайлер проигрывал прямо сейчас.

В этом разделе нет обязательств отталкиваться строго от существующей франшизы? Если что, контекст - исторический матч СССР — США 1972 года, американцы подавали протест и отказались от медалей и запретили это делать даже своим родственникам после их смерти (медали до сих пор хранятся где-то в сейфах МОКа).

  Сообщение от ARTЁM 

@Feihoa13, никто никого переть не собирается. Просто, если фанфиков будет много, лучше под них сразу создать отдельный подраздел. И там уже спокойно выкладывать, не загромождая общую тему.

-------------------------------------------------------------------------------------------------
Пардон... А если продолжать тему попаданцев в этом окошке? А то я уже ляпнул, что надо тормознуть, а текстики-то просятся на волю...

(пока без названия)

Конвойный унтер-офицер Синицын лениво переминался с ноги на ногу на гнилом дощатом настиле станции Дно. Март семнадцатого года выдался паршивым, колючим, с мокрым снегом, забивавшимся под шинель.

Царь находился в станционном сортире — покосившемся бревенчатом домике у раскидистой ветлы — уже минут десять. Синицын как раз подносил к губам закрутку с махоркой, когда за дощатой стеной глухо, беззвучно хлопнуло. Будто воздух всосало в пустую бутыль.

Сквозь щели уборной на секунду пробился странный, химически-синий свет, от которого на грязном снегу проступили фиолетовые тени. Синицын моргнул. Махорка выпала из пальцев. Пахнуло озоном, горелой изоляцией и почему-то болотной сыростью — так пахло из разбитых аккумуляторов в пулеметных ротах.

— Ваше Величество?.. — Синицын сделал шаг вперед, перехватывая винтовку.

Дверь скрипнула. На порог вышел Николай Александрович.

В сумерках он казался прежним. Но Синицын, после трех лет на фронте, мгновенно учуял перемену. Взгляд царя — обычно водянистый, уставший от семейных забот и груза короны — изменился. Он смотрел на станционные пути так, словно считывал невидимую топографическую карту со всеми огневыми точками. На его шее, прямо над каракулевым воротником, горела свежая багровая полоса, похожая на ожог от лучевого кабеля.

Царь остановился точно перед унтером. Мягко, но непреклонно положил руку на ствол винтовки Синицына, опуская её вниз.

— Служил где, братец? — голос Николая звучал тихо, но в нём была странная, вибрирующая плотность.

— Пятый гусарский Александрийский, ваше... — унтер запнулся, заворожённый этим взглядом.

— Чёрные гусары, — Николай едва заметно кивнул, словно мгновенно извлёк эту информацию из бесконечного архива памяти. — Под Равой-Русской твой полк удержал переправу. Помню. Скажи мне, Синицын, ты присягал царю или господам из Государственной думы, что сидят в моём вагоне и торгуют русскими землями с английским послом?

Унтер сглотнул. Прямо перед ним стоял человек, который за две секунды нашёл нужный рычаг в его душе. Не было пафоса. Была жуткая, самодостаточная уверенность в своей правоте.

— Присягал вам, государь... — сипло ответил Синицын.

— Тогда слушай меня. Сейчас ты соберешь четырех самых надежных парней из караула. Тех, кто видел фронт, а не пил водку в запасных батальонах. Поставишь их у дверей моего вагона. Никого не выпускать. По моему сигналу — зайдешь. Россия на краю пропасти, Синицын. И мы её сейчас удержим.

В царском салон-вагоне пахло дорогим табаком и коньяком. Гучков и Шульгин — посланники Думы — сидели у полированного стола, бледные, с заготовленными листами манифеста об отречении. Генерал Рузский стоял у дверей, заложив руки за спину.

Николай вошел бесшумно. Он не стал садиться в кресло, а остался стоять у карты железных дорог.

— Ситуация критическая, государь, — завел Рузский старую песню, пряча глаза. — Петроград бунтует. Армия не пойдет за вами. Единственный выход — отречение. Поезд заблокирован на станции. Телеграф под контролем мятежников. Вы один.

Николай посмотрел на генерала. В его мозгу, словно на дисплее вычислительной машины, просчитывались психотипы сидящих перед ним людей: Рузский — трус, думающий о своей шкуре; Гучков — тщеславный заговорщик; Шульгин — растерянный идеалист.

— Вы правы, генерал. Телеграф под вашим контролем, — спокойно произнес Николай, прохаживаясь вдоль стола. — Но вы забыли одну деталь. Поезд стоит на станции Дно. Знаете, кто держит узловую станцию в тридцати верстах отсюда? Третий конный корпус генерала Келлера. Граф Келлер вчера прислал мне шифрограмму. Он ждет одного моего слова, чтобы двинуть дивизии на Петроград и пустить под откос все эшелоны с вашими революционными батальонами.

Гучков и Шульгин переглянулись. В вагоне стало ощутимо холоднее. Это была ложь — никакой шифрограммы от Келлера не было, но Николай произнес это с такой ледяной, фактурной достоверностью, что заговорщики дрогнули. Он играл на их главном страхе — страхе перед верной фронтовой армией.

— Вы блефуете, — хрипло сказал Гучков, но его пальцы, сжимавшие ручку, задрожали.

— Блефую? — Николай подошел к окну, за которым в темноте белели штыки верного Синицына. — Господа, вы приехали сюда, думая, что перед вами сломленный полковник, готовый уйти в частную жизнь ради здоровья сына. Но перед вами — Верховный главнокомандующий. Через пять минут унтер-офицер Синицын выведет вас на станционную площадь и расстреляет за измену Родине в военное время. Статья сто восьмая Уголовного уложения. Без суда, по законам прифронтовой полосы.

Царь повернулся к Рузскому. Его голос опустился до шепота, бьющего по нервам:

— Генерал, ваши полки в Петрограде — это необстрелянное мужичьё. Они разбегутся при первом артиллерийском залпе. А вот кавалерия Келлера вырежет ваши комитеты за три часа. Я предлагаю вам сделку, Рузский. Вы прямо сейчас подписываете приказ о переброске гвардейской тяжелой артиллерии к Царскому Селу для «защиты ставки от немецких диверсантов». Вы получаете орден Святого Георгия второй степени и сохраняете жизнь. Либо вы остаетесь на этой платформе навсегда. Выбирайте.

Хронометр пошел.

Рузский посмотрел в окно. Там, в полумраке, конвойные уже не просто стояли — они брали вагон в плотное полукольцо, повинуясь приказам Синицына. Отречение, красиво расписанное в Петрограде, превращалось в фарс. Ловушка захлопнулась, но не для царя, а для них.

— Я... я подпишу, — прошептал Рузский, опускаясь на стул.

Николай перехватил инициативу на опережение. Литерный поезд шел к Царскому Селу не как конвоируемый пленник, а как штабной таран. За время пути царь, используя авторитет государя и точные, бьющие в цель аргументы о солдатском долге и чести полка, полностью переподчинил себе железнодорожный батальон охраны. Он не платил денег — он возвращал солдатам ощущение силы и порядка, которого им не хватало в хаосе революционных перемен.

Когда поезд замер у перрона Императорского павильона, Царское Село уже контролировалось смешанным комитетом восставших тыловиков. Но Николай не собирался штурмовать дворец. Он разыграл партию иначе.

Вызванный на перрон начальник гарнизона, полковник Кобылинский, шел с твердым намерением объявить царю об аресте. Николай встретил его на подножке вагона — спокойный, застегнутый на все пуговицы, с орденской лентой.

— Полковник, — Николай не дал ему открыть рот, заговорив первым. — Из Петрограда идут эшелоны дезертиров и немецких шпионов. Они хотят разграбить дворец и вырезать мою семью. Генерал Рузский уже разворачивает артиллерию для защиты Царского. Ваш долг — немедленно усилить внутренний периметр. Если хоть один волос упадет с головы цесаревича, вы будете отвечать перед военным трибуналом за пособничество врагу. Защитите Александровский дворец — и завтра вы будете генерал-майором. Приказ Рузского у меня в руках.

Кобылинский, запутавшийся в петроградских декретах и приказах, увидел перед собой монолитную государственную власть. Царь не просил — он раздавал приказы и чины, действуя как безупречно отлаженный механизм.

— Слушаюсь, Ваше Величество, — Кобылинский вытянулся во фрунт. Психологический перелом произошел. Революционный гарнизон, сам того не понимая, снова встал на защиту монарха.

Внутренние покои дворца встретили Николая тишиной. Александра Федоровна бросилась к мужу, всматриваясь в его лицо. Она ждала бледного, раздавленного Ники, но перед ней стоял человек с ледяной, расчетливой душой стратега. Он обнял её коротко, фиксируя обстановку вокруг периферийным зрением.

— Мы уезжаем, Аликс. Прямо сейчас, — тихо произнес он, баюкая на руках бледного Алексея. Мальчик удивленно смотрел на отца, чувствуя, как отцовские руки держат его с непривычной, стальной надежностью. — Петроград — это гнилое болото, мы оставляем его заговорщикам. Пусть Керенский и Гучков грызут друг другу глотки за пустую казну.

На путях Императорского павильона уже дымил подготовленный к отходу состав. Синицын лично проверял затворы пулеметов в багажном вагоне.

— Куда мы, Ники? — прошептала царица, садясь в купе.

Николай посмотрел в окно, за которым мартовская метель заметала следы их литерного поезда.

— В Тобольск. В Сибирь. Там сосредоточены резервные склады, хлебные запасы и верные полки, не отравленные петроградской пропагандой. Мы временно отдаем им столицу. Через полгода они доведут страну до голода и хаоса, и тогда Россия сама приползет к нам на коленях. Мы соберем кулак на Востоке и перепишем эту партию с первого хода.

Поезд вздрогнул и медленно пошел на восток, растворяясь в белой сибирской глуши. Николай закрыл блокнот с расчетом припасов. Первая фаза контр-стратегии завершалась без единого лишнего выстрела из ружья.


Состав мерно стучал колесами, уходя все дальше во псковскую метель. В купе первого класса горела лишь одна тусклая лампа в шелковом абажуре. На столе лежала карта Сибири, исчерченная жесткими, сухими линиями будущих укрепрайонов.

Николай сидел у окна, подперев голову кулаком. Его взгляд, еще час назад безупречно просчитывавший психологию заговорщиков, теперь казался остекленевшим, жестким и бесконечно далеким от мартовских событий семнадцатого года. Он сидел неподвижно, словно ждал, когда внутренняя программа выдаст следующий массив данных.

Дверь купе тихо скользнула вбок.

Вошла Александра Федоровна. Но в ее движениях больше не было растерянности немецкой принцессы. За ее спиной молча стоял двенадцатилетний подросток — его дыхание было ровным, а взгляд — взросл и сосредоточен.

Царь не обернулся. Его пальцы продолжали мерно, с механической точностью выстукивать по столу один и тот же рваный ритм.

— Все-таки это была уловка, — тихо произнесла Александра Федоровна, глядя на мужа. На ее лице не было страха, только глубокая, смертельная усталость солдата, который слишком долго бежит по выжженной пустыне. — Отвлекающий маневр. Ложная цель, чтобы отвлечь часть наших на этот полустанок.

Мальчик шагнул ближе к столу, осторожно коснувшись ладонью матового прибора, скрытого в складках матроски. Воздух в купе на секунду подернулся едва заметной рябью цифровых помех.

— Матрица сто первой серии, — негромко подтвердил отрок, и в его голосе прорезались жесткие интонации человека, выросшего в подземных бункерах под непрекращающийся гул гусениц охотников-убийц. — Обычный бот-политикан с какой-то антиреволюционной прошивкой. Скайнет забил эфир таким флудом, пока основной десант проходил в другой пространственно-временной координат. Он ведь даже не понимает, что обречен. Код устарел еще до того, как они выбросили его в этот сектор.

Николай медленно повернул голову. Его шея двигалась как-то слишком ровно, без естественного человеческого люфта. В глубине его зрачков на долю секунды вспыхнул и погас тусклый, багровый отсвет.

— Я должен... защитить периметр... — глухо, безэмоционально произнес он, но голос начал давать сбои, проваливаясь в механический скрежет. — Сибирский корпус... Келлер ждет...

— Отключай его, Джон, — Александра Федоровна повернулась к сыну, поправляя тяжелый воротник платья, словно это была лямка походного рюкзака. — История мертва. И ничьи сослагательные хотелки, посягательства на временнУю спираль этого не в силах изменить.

Джон нажал на незаметную клипсу на приборе.

Воздух внутри купе мгновенно сгустился, превращаясь в плотный, пахнущий озоном синий дым. Фигура Николая Романова на секунду потеряла четкость, обнажая под лопающейся пиксельной кожей холодный тусклый блеск титанового экзоскелета, и беззвучно схлопнулась, оставив на кожаном диване лишь ворох обгоревшего сукна.

Женщина тяжело вздохнула, глядя на пустой диван, и положила руку на плечо сына:

— Уходим. Корректируй хроно-вектор обратно на семнадцатый год. Пусть Гучков заходит со своим манифестом. Нам пора возвращаться в лагерь Сопротивления. Нас ждет долгая ночь.